Это эссе способно представить Израиль совсем под неожиданным ракурсом всем скептикам, которые называют Израиль “аггресором” и “узурпатором”, не совсем представляя вообще, кто мы на самом деле.
http://community.livejournal.com
Я хочу поведать вам о своем тур-вояже в Израиль.
Вообще-то, я не думала, что возьмусь писать такое эссе, но, если прочтете до конца, вы поймете, почему я не могла не написать.
В Израиль я поехала экспромтом – после трагедии в личной жизни (слава Богу, все живы, меня всего лишь бросил муж ради большой и светлой 22-ух летней любви). Позвонила моя подруга детства – Наташка, с которой мы выросли на одном московском дворе, и, узнав про мой резко изменившийся статус, немедля заявила, что свой 33 день рождения я встречаю не одна с мамой в нашей двушке в суровом московском январе, а как раз у них, на берегу Средиземного моря, где в том же январе плюс 20, где любимые друзья, и вообще… смена обстановки. Так я обнаружила себя на борту Эль-Алевского Боинга по рейсу «Москва-Тель-Авив».
Виды Израиля. Фото Льва Тарнопольского
Сказать, что меня встретили хорошо, ничего не сказать. Этих людей (Наташку и ее мужа Эдика) я знаю много-много лет, мы родные – как семья, и я чувствовала их природную и столь привычную доброту, как бы окрашенную легким налетом местного менталитета. Трудно объяснить, но здесь люди ходят с душой нараспашку, не боясь: дарят свое расположение – и не только знакомому, а даже чужаку – просто так, “забесплатно”. Мне было странно поначалу, все таки мы, москвичи, жуткие снобы, и для меня неприемлемо явиться в гости к друзьям друзей вместе, просто “за компанию”. Я упиралась, Наташка настаивала, утверждая, что “Ира и Таль классные ребята”, и “Оля и Габи всегда рады новым знакомствам”. Я поняла ее только после того, как почувствовала кожей, как тут принимают гостей. После шумных приветствий и обниманий открывается бутылка терпкого красного вина (по ходу дела выясняется, что родом оно с Голанских высот или с Иерусалимского надгорья), из недр холодильника выуживается все его содержимое, ставится чайник (для тех, кто не хочет вина или не может, по
Виды Израиля. Фото Льва Тарнопольского
причине предстоящего вождения машины, и не только по этой причине, как выяснилось чуть позже), все распологаются, где угодно (только не в креслах гостиной, а на поверхностях, вроде кухонной столешницы, ковра и т.д.), и ведется разговор обо всем на свете; и все очень тепло интересуются, как мне тут, нахожу ли я Израиль интересным и красивым, как мне было в Иерусалиме на экскурсии, и пробрало ли меня у Гроба Господня, и снизошла ли на меня Иерусалимская благодать, подобно которой нет нигде в мире, и что я думаю по поводу местной политики своим непредвзятым мнением, и как я нахожу жутких и наглых израильтян – водителей (ха! Вы не ездили по МКАДу в пятницу вечером!) , и все, все, все… И иврит, и английский, и русский вперемешку; и меня учат обязательным словам, которые прилипают ко мне насмерть, вроде: мазган (кондиционер), беседер (все в порядке, хорошо), “ма питом?!” (с какой радости?!); и хозяйка Ирина, смеясь перевод, ит мне своего мужа Таля, “аборигена”, как она его называет, который не смог донести (или я не смогла допонять?) до меня свою мысль по-английски… И вдруг все начинают петь мне “Happy Birthday” и на английском, и на иврите, и Таль даже исполняет в мою честь “День Рождение только раз в году” из «Чебурашки» (знания почерпнуты после просмотра оного мультика с четырехлетней дочуркой, как объясняют мне, хохоча от его акцента, еще параллельно исполнению). И все поднимают бокалы с красным душистым вином, и в мою честь произносятся тосты, которые завершаются емким тостом “Лехаим!” – “За жизнь!”, и я краснею и бледнею, понимая, что лучшего тоста в мою честь не произносили никогда и никто, как эта странная и разношерстная, но в тоже время какая-то своя, родная всего за два часа, – компания. И я влюбляюсь в этот тост.
И этот смешной и живой Вавилон вдруг замолкает и становится очень серьезным, когда муж Ольги, кинув взгляд на свой пейджер, срывается с места и бежит, как есть, без куртки и зонта (а шел дождь) , к своему автомобилю, успев крикнуть Эдику, чтоб довез Олю домой. И я с изумлением узнаю, что этот смешной балагур, который травил анекдоты на почти трех языках, виртуозно не растеряв их смысла в переводах, – боевой летчик Израильского ВВС в звании майора, находящийся на “коненут” – боевой готовности, в случае вызова на базу при необходимости. А что может быть за необходимо – в этой маленькой отважной стране, окруженной недругами (да что там – врагами) – можно только догадываться. База находится совсем рядом с тем населенным пунктом, где меня принимают друзья и друзья друзей, и, когда через 20 минут я слышу рев реактивных двигателей над головой, Таль говорит что-то на иврите, я понимаю только одно слово – “Аза” (Газа), и Эдик не успевает перехватить нечто непечатное, вылетевшее у него из-за плотно сжатых, побледневших губ. У каждого в этой стране есть кто-то знакомый, который погиб, ее охраняя. Это трудно понять, в это трудно поверить, но представьте себе: у каждого (!) человека в возрасте около 30 лет здесь есть хотя бы один «кто-то» (друг, сослуживец, знакомый, брат…), кто положил свою жизнь при обороне этого государства, вынужденного ежедневно, ежечасно бороться за безопасность своих граждан и за свое свое право существовать; или – пал жертвой терракта. Но не подумайте, что все так мрачно, жизнь идет своей колеёй, и назавтра все уже как будто забыли о том, как мы подвозили Олю одну домой, как она ждала своего мужа до 2 часов ночи, когда тот вернулся с задания. И о том, как она уже научилась не спрашивать (все равно не ответит): «как?» и «что?». Потому что это – их быт. Это их жизнь, и израильтяне умеют шутить о своем быте с известной долей цинизма. Вы знаете, что у евреев есть даже шутки о Холокосте? Может, в этом – секрет ума и живучести этой удивительной нации: в умении смеяться над собой и своими самыми великими несчастьями?
А на следующий день мы едем в Хайфу и в старый город Акко, и успеваем заехать в волшебное местечко на горе, с которого видно синее Средиземное море: Зихрон-Яаков. А еще через день мы едем на Мертвое море через Иерусалим и заезжаем в этот Город, потому что не заехать – невозможно. И на этот раз мы идем не по святым местам, а просто по кривым улочкам Города и по знаменитому базару Махане-Ехуда, и смотрим на город со смотровой площадки. И на меня нисходит пресловутая “Иерусалимская благодать”, о которой меня спрашивали простодушные израильтяне, для которых спросить о самом сокровенном – все равно как пожелать доброго утра, но почему-то это не воспринимается как бестактность, и почему-то им легко отвечать… И, уезжая из Золотого Иерусалима уже ближе к заходу солнца (а ехали мы на Мертвое Море с ночевкой, с палатками), я понимаю суть этого названия: весь город вымощен и облицован светлым камнем, выкорчеванным из самих же Иерусалимских гор, который светится золотом в лучах заходящего солнца.
И я вспоминаю вопрос одного из моих соплеменников (заданный гиду во время Иерусалимской экскурсии), разочарованно заметившего, что он воображал Иерусалим на более знатной высоте гор; на что гид , усмехнувшись, ответил, что не тот город возвышен, который высок, а тот, который ближе к Господу.
…А по дороге мелькают библейские пейзажи, прямо как с илюстраций к Старому Завету: надгорья, кустистая зелень, пещерки и лесочки, “что-то крымское немного и кавказское слегка”, и я осознаю, что каждый квадратный метр этой страны насыщен историей – мировой, великой, порою – страшной историей, а так же – пропитан кровью, совсем недавней для этой исторической земли, кровью, которой всего несколько десятков лет, – кровью людей, боровшихся за право иметь свою Родину и право жить.
Мы разбиваем палатки на горе Мецада; полная луна светит почти неестевственым светом, показывая мне самое низкое место на земном шаре, – Мертвое Море, а за ним горы Иордании, и чуть ближе – призраки библейских Содома и Гоморры и соляные столбы Лота и его жены.. И горит костер, и я курю сигарету, и каждый думает о своем; и я знаю, что думаем мы об одном и том же: что такие минуты редки, а помнят их всю жизнь, что скоро мы расстанемся, так как мои друзья живут на одной из своих Родин, и наличие другой, нашей общей, порой разрывает им сердце; и этот вечный диссонанс, вечная мука русской души кровного еврея, уехавшего сюда «с концами», но «не до конца» уехавшего оттуда. И скоро будут “снова между нами города, взлетные огни аэродрома”&,
но мне жаль только чуточку, потому что вдруг я понимаю, как я горда за моих друзей, которые являются частью этого народа, сумевшего за каких-то 60 лет построить страну в пустыне; народа, не растерявшего себя через тысячелетия и все беды и катастрофы; у которого внутри есть животворная сила, как будто он и в самом деле был избран Господом в пустыне, совсем недалеко от того места, где сейчас догорает наш костер.
А восход солце открывает мне совершено непередаваемый пейзаж: бирюзовое Мертвое Море в окружении розовых гор и белой-пребелой соли, обрамляющей бирюзовые берега. Мы спускаемся к берегу, и я захожу в эти воды, которые всё норовят вытолкнуть меня, как будто в них нет места для инородного тела. Но в конце концов Море позволяет мне опустится в его маслянистую теплую воду, где вместо дна – глыбы соли. Ощущение непередаваемое, его можно только почувствовать, словами его не передать. И это в январе месяце! А тут 25 градусов, тепло, как в Эдеме.
А в последуещие дни Эдик сокрушается, что не сможем поехать в Эйлат – никак не успеваем: ехать далеко, но на один день – нет смысла, а отгул Эдику не дают.. Зато мы гуляем по старому Яффо и Тель-Авиву, и я удивляюсь, как такой небольшой по нашим меркам (400 тыс.) город создает впечатление такого большого из-за своей разношерстности и противоположностей, которыми он кишит: молодой и вместе с этим солидный, современный и исторический, бурлящий и степенный… Сидящие в «кафушках» израильтяне что-то горячо обсуждают, и я интересуюсь у Наташки, о чем сыр-бор. Послушав их гортанную речь, Наташка хмурится и переводит мне, что в связи грядущим (28 января) всемирным днем памяти Холокоста по всему миру прошла волна антисемитских выступлений разных общественных лиц: дескать, Холокоста вообще не было, и все это – промысел хитрых евреев, маскирующих таким образом собственные грехи перед палестинским народом. И вот, дескать, мужики в кафешке спорят как можно «натереть пятак» мерзким антисемитам по всему миру, да и вообще всему ООН, который дает им право голоса…
А на следующий день случилось землетрясение в Гаити, и Израиль первым направил на другой конец света бригаду спасателей со всем оборудованием и медикаментами, которые за 2 часа после прилета разбили там самый лучший и самый современный полевой госпиталь и начали спасать жизни гаитянам, которые и понятия, что такое Израиль и с чем его едят, – не имели, да и не факт, что будут иметь и потом.
Вот так “натерли пятак” израильтяне всем мировым мудрецам, которые призывали отменить день памяти тем 6 миллионам, стертым с лица земли нацистами 60 всего лишь лет назад.
И я не могла понять: откуда у них столько великодушия? Как они не посылают всю эту мировую общественность, лениво отчитывающую антисемитов, в тартарары, как у них есть еще желание делать что-то для какой-то другой страны, в которой о них духом не слышали, когда их хаят все, кому не лень? Какого черта они шлют сотни своих солдат и все это оборудование через 3 океана, неужто они думают, что страны поближе не смогут помочь? Зачем им этот чужой, незнакомый народ, который оказался в беде, когда и них своих бед – выше крыши? И ответ приходит сам собой – за Жизнь. Они летят туда подарить Жизнь, потому что народ, которому столько стран отказывали в помощи, когда его обезумевшие беженцы искали и е находили спасения у врат чужих государств от смерти в концлагерях нацизма, не имеет право равнодушно созерцать чужую беду. Этот народ подарит помощь своими руками, которые раскопают руины и спасут тех, кого можно спасти, и похоронят тех, кого спасти не удалось, сделают сложнейшие операции в невозможных условиях, примут роды, - и все потому, что (для них) ничего, более святого, чем Жизнь, – нет. Любой жизни – своего народа или чужого: израильского солдатика, или островитянина с другого конца земного шара, который не понимает языка своих спасителей, но успокаивается, глядя в их глаза. Они приехали подарить Жизнь. Так они ответили на надругательство над памятью их народа и его истории. Так они почтили погибшие 6 миллионов – подарив жизнь людям другого народа, попавшего в беду.
А я, созерцая все это немного со стороны, почти уже как своя в этой стране, давалась диву и робела перед тем, что только начинала понимать. Как можно пронести себя через тысячелетия гонений и погромов? В чем секрет этого народа? Уж не в том ли, что так ёмко и верно превозносит их “фирменный” тост “лехаим” – “За Жизнь”? Не это ли проносило и сохраняло их народ в течение 5 тысяч лет, и не просто сохраняло, а еще произвело величайших людей своего поколения, где бы этот народ не был вынужден начинать все с нуля? Не это ли является простой формулой их избранности и вечности – свято чтить Жизнь, свою и чужую просто потому, что ничего, более святого, попросту нет.
Делегация с Гаити возвращалась со своей миссии как раз 28 января – в международный день памяти Холокоста, а так же – в день моего вылета назад, в Москву. Я видела их в аэропорту: уставшие люди в несвежей военной форме с черными тенями под глазами, которые светились каким-то особым внутренним светом, – они возвращались домой. Конечно же, их встречали. Все СМИ теснились вокруг, армейские и политические шишки были тут же. Хлопнуло шампанское, и зашуршали пластиковые стаканчики (героев встречали скромно, как, впрочем, и везде), и я услышала столь знакомое и столь уместное именно в этой ситуации “Лехаим!” – “За Жизнь!”.
Наше расставание с ребятами было нелегким. Я скучала по ним, еще обнимая их, понимая, что пройдет еще немало месяцев до нашей следующей встречи…
Самолет набирал высоту, и я смотрела в иллюминатор. Милая Эль-Алевская стюардесса предложила мне вина, и, получив мой пластиковый стаканчик с красным и терпким вином Голанских высот, я салютовала удаляющемуся берегу Тель-Авива, понимая, что эта страна течет у меня в крови, что я ей благодарна за подаренную мне возможность посмотреть на свою жизнь под совсем другим углом, что я безнадежно влюблена в ее непосредственных и добрых людей, в ее историю и в ее простое величие; и я подняла свой стаканчик с простым, емким и древнем тосте – “за жизнь”
Комментарии:
Рекомендую
Апрель 19th, 2010 | Posted in Архив | Подробнее »
Как все было? О воскресении Иешуа без лишних слов, эмоций, не игнорируя исторических данных, следуя Писанию.
«Верую, ибо это невозможно!»; «И Сын Божий умер: это бесспорно, ибо нелепо. И погребённый воскрес: это несомненно, ибо невозможно!» Тертуллиан
Ибо Ты не oставишь души моей в аде и не дашь святому Своему увидеть тление. Псалом 15:10
Сказал ГОСПОДЬ Господу моему: сиди одесную Меня, доколе положу врагов Твоих подножии ног Твоих. Псалом 109:1
В субботу делегация от синедриона пришла к Пилату со странной просьбой (Матф. 27:62-64): Господин! Мы вспомнили, что обманщик тот еще будучи в живых, сказал: «После трех дней воскресну». Итак, прикажи охранять гроб до третьего дня, чтоб ученики Его, пришедши ночью, не украли Его и не сказали народу: «Воскрес из мертвых»; и будет последний обман хуже первого.
«… они отказывались принять во внимание даже саму возможность того, что Иешуа действительно воскрес из мертвых. Они отчаянно ломали голову, чтобы найти способ ограничить влияние столь впечатляющего свидетельства очевидцев на легковерные массы…»
Вознесение. Рафаэль
По крайней мере, в двух случаях Иешуа говорил с членами Синедриона о своей смерти и воскресении на третий день. Первым было знаменитое заявление: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» которое позже первосвященники превратно истолковали как угрозу настоящему храму. Второе последовало за заявлением книжников, что Иешуа совершает чудеса с помощью волшебства. Когда они потребовали чуда в подтверждение противного, Иешуа ответил: «Как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Матф. 12:40). В дополнение к этому они могли слышать от простого народа о том, что Иешуа делал такие предсказания, может, даже от самого Иуды, его предателя.
В отличие от учеников, которые никогда не считали, что предсказания Иешуа нужно рассматривать в буквальном смысле, враги Иешуа не могли себе позволить быть беспечными по этому поводу. Они должны были быть абсолютно уверенными в том, что Иешуа остался в гробу. Отдавая себе отчет в том, что воскресение – это третий день после Его смерти, эти люди были готовы нарушить субботу только для того, чтобы удостовериться, что никакого дальнейшего обмана не произойдет.
Пилат цинично согласился на их прошение и приказал расположить отряд римских воинов, чтобы охранять гробницу (Матф. 27:65-66). Отряд стражников, вероятно, состоял из восьми солдат, все они были вооружены и очень бдительны, поскольку наказанием за невыполнение поставленной задачи была смерть. Для большей безопасности камень, прикрывавший вход в гробницу, был опечатан печатью правителя. Таким образом, была бы раскрыта не только любая попытка сдвинуть камень, но и любой человек, предпринявший эту попытку, подлежал бы наказанию по Римскому закону.
После принятия всех этих мер предосторожности синедрион удовлетворился тем, что гроб был в сохранности. В отличии от них, ученикам даже мысль в голову не приходила о том, что Иешуа может каким-то образом исчезнуть из гроба. С момента ареста в саду эти люди были исполнены страха и замешательства. Два ученика, которые рано утром в воскресение оставили Иерусалим, выразили свое разочарование: «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лук. 24:21).
Большинство учеников разбежались и попрятались, опасаясь ареста. Их беспокойство по этому поводу, конечно же, не исчезло после поспешного суда над Иешуа и его жестокой казни, которую они наблюдали на расстоянии. Только мать Иешуа, Его ученик Иоанн и две женщины последовательницы посмели приблизиться к кресту. Сразу после смерти Иешуа ученики поспешно удалились в верхнюю или какую-то иную комнату в городе, крепко заперев за собой дверь на засов из страха перед властями. Ученики не испытывали никаких иллюзий относительно окончательности смерти Иешуа, и меньше всего им хотелось еще больше усложнять свое положение.
Рано утром в воскресение, пока мужчины прятались, женщины две из которых присутствовали при погребении, пришли к гробу, чтобы отдать последний долг уважения. Не зная о том, что Пилат распорядился об опечатывании гробницы, они принесли с собой благовония, чтобы умастить Его тело. Единственный вопрос волновал их: кто отвалит огромный камень, закрывающий вход в гроб?
Они даже не догадывались, что этот вопрос уже решен. Потому что незадолго до их прихода произошло большое землетрясение, когда ангел Господний сошел с небес и отвалил камень (Матф. 28:1-4). Ужас сковал солдат, когда они увидели, что ангел, сияющий, как молния, сел на камень. Арестовать ангела – это последняя мысль, которая пришла бы им в голову. Поэтому, как только к ним вернулась способность двигаться, они во весь дух побежали в город.
Мириам из Магдалы, которая опередила других женщин, пришла к гробнице перед восходом солнца. И солдаты, и ангел уже исчезли (Иоан. 20:1-2). Увидев открытый гроб, она сразу пришла к выводу, что кто-то забрал тело, и побежала назад, чтобы рассказать ученикам об осквернении гробницы. На своем пути она встретила других женщин и в спешке что-то крикнула им. Они побежали к гробу, чтобы самим убедиться, и в лучах восходящего солнца увидели, что камень был отвален.
Вдруг они увидели ангела, отвалившего камень, и другого рядом с ним. Ангел обратился к испуганным женщинам, которые в трепете пали на свои лица:
«Не бойтесь, ибо знаю, что вы ищите Иешуа распятого; Его нет здесь: Он воскрес, как сказал. Пойдите, посмотрите на место, где лежал Господь. И пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых» (Матф. 28:5-7).
Все еще не веря своим глазам, женщины побежали в город. К тому времени Мириам уже прибыла на место и из последних сил выговорила: «Унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его!» (Иоан. 20:2). Затем и другие женщины рассказали все, что видели и слышали, но ученики посчитали их слова истеричной болтовней.
Однако двое из учеников, Симон Кифа и Иоанн, побежали к гробнице, чтобы своими глазами увидеть, действительно ли там все так, как описали женщины (Иоан. 29:3-10). Ангелов видно не было, но когда Кифа вошел в гробницу, то увидел, что погребальные пелены лежали аккуратно сложенными на плите. Зашел Иоанн и сразу пришел к выводу, что никакой грабитель не стал бы сначала освобождать тело от пелен, и уж, конечно, не тратил бы время на то, чтобы складывать их там, где нашел. Все еще не понимая обещанного Иешуа, он вынужден был задаться вопросом: могло ли так случиться, что эти «истеричные женщины» сказали правду?
К этому времени Мириам из Магдалы вернулась к гробнице, где оставалась, даже когда Иоанн и Кифа прибежали (Иоан. 20:11-18). В своей глубокой печали она не обратила внимания на двух ангелов, которые старались утешить ее. Затем ей явился сам Иешуа, но она приняла его за садовника и спросила: «Господин! Если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его». Когда Иешуа назвал ее по имени, у нее вдруг открылись глаза, и она узнала его. «Равви!» – воскликнула Мириам и припала к его ногам.
Нежно, но твердо Иешуа сказал: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и к Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему». Мириам с неохотой отпустила Иешуа и побежала, чтобы объявить ученикам: «Я видела Господа!» Однако ученики не хотели верить, даже когда и другие женщины говорили им то же.
В это время некоторые из солдат, кому была поручена охрана гроба, вошли в город. Но вместо того, чтобы доложить своему командиру, они отправились прямо к первосвященникам (Матф. 28:11-15). Когда солдаты рассказывали о землетрясении, ангелах и открытом гробе, первосвященников охватывало все большее и большее беспокойство. Они отказывались принять во внимание даже саму возможность того, что Иешуа действительно воскрес из мертвых. Они отчаянно ломали голову, чтобы найти способ ограничить влияние столь впечатляющего свидетельства очевидцев на легковерные массы; что сделать, чтобы предотвратить воскресение мессианского движения Иешуа?
Они поняли, что смогут воспользоваться страхом солдат перед наказанием для того, чтобы нейтрализовать силу всего происшедшего. К удовольствию солдат, первосвященники не только пообещали выручить их из неприятностей, но и дали им большие взятки, при условии, что стражи будут рассказывать, будто ученики украли тело Иешуа, пока они спали. Такое впечатление, что пыл первосвященников помрачил их мышление, потому что, как «спящие» солдаты могли знать, кто пришел и украл тело? Но напуганные солдаты не возражали против небольшой логической непоследовательности. Взвесив альтернативы, они только рады были согласиться.
В тот же день Иешуа явился Симону Кифе и двум другим своим ученикам, которые тем утром отправились из Иерусалима в Эммаус. Вечером собрались одиннадцать и другие ученики, кроме Фомы (Лук. 24:36-43; Иоан. 20:19-25). В то время, когда они обсуждали сообщение пришедших из Эммауса, в закрытой на засов комнате, где проходил разговор, появился Иешуа.
Ученики в страхе отпрянули! Они были убеждены, что видят призрак, и никак не могли понять реального воскрешения мертвого тела Иешуа. Тогда Иешуа сказал им: «Что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это – Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня».
Иешуа показал им раны на руках, на ногах и в боку, но они все еще не приближались к нему. Они испытывали смешанные чувства. Тогда Иешуа попросил у них какую-нибудь пищу. Когда ученики подали ему кусок жареной рыбы, он съел его перед ними. Постепенно они начинали понимать истину происходящего, теперь они откликнулись с безудержной радостью. Иешуа действительно воскрес из мертвых!
Фома пришел уже после того, как Иешуа оставил их. Встреченный радостными восклицаниями: «Это правда!» «Иешуа действительно воскрес!» он скептически заявил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста своего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Иоан. 20:25).
Неделю спустя Фоме представилась эта возможность, потому что на этот раз он был вместе с другими учениками в запертой комнате, когда явился Иешуа (Иоан. 20:26-31). Обратившись к Фоме, Иешуа сказал: «Подай перст свой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но будь верующим». Фома упал на колени и исповедал свою веру, воскликнув: «Господь мой и Бог мой!»
В течение сорока дней Иешуа неоднократно являлся своим последователям: отдельным людям, малым группам и даже пятистам человекам одновременно; показывая снова и снова, что Он воскрес из гроба в теле. Факт Его воскресения превыше всех разумных сомнений, т.к. воскресение Иешуа было главным доказательством того, что он Мессия, Сын Божий. Таким образом Бог доказал праведность Иешуа и обосновал Его жертвенную смерть.
После первого явления в Иерусалиме Иешуа встретил своих учеников в Галилее и наставил их во всем (Матф. 28:16-20; Иоан. 21:1-25). Наконец, их умы раскрылись для понимания того, что предсказывалось в еврейских Священных Писаниях относительно смерти и воскресения Мессии. Теперь Иешуа открыл им, что возносится в небеса. Там Он будет сидеть по правую руку от своего Отца до того дня, когда, как предсказано пророками, народ Израиля покается и примет своего Мессию и Царя. Только тогда Он вернется, чтобы установить Свое правление на земле.
В Его отсутствие самые близкие ученики, названные «апостолами», что значит «посланники», будут представлять его власть и будут свидетелями Его воскресения для всех людей. Им было дано поручение: призывать всех людей к покаянию для прощения грехов благодаря жертвенной смерти Иешуа Мессии.
Вернувшись в Иерусалим, Иешуа велел апостолам не уходить из города, но ожидать там сошествия Духа Святого, которое предсказывал Иоанн Предтеча и сам Иешуа (Деян. 1:4-8).21 Поскольку они считали, что излитие Святого Духа сопутствует установлению Царства Божьего на земле, то спросили: «Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?» Но Иешуа отказался открыть им время своего возвращения; то было не их заботой. Вместо этого он сосредоточил внимание учеников на поручении, которое Дух Святой поможет им выполнить.
Приблизительно за десять дней до праздника Шавуот, Иешуа повел апостолов на восточный склон Масличной горы (Лук. 24:50-51; Деян. 1:9-12). Там Он поднял Свои руки и благословил учеников, и когда благословлял их, стал отдаляться от них и возноситься на небо. Изумленные люди наблюдали за тем, как Иешуа скрылся в облаках, как вдруг перед ними предстали два ангела, которые сказали: «Мужи галилейские! Что вы стоите и смотрите на небо? Сей Иешуа, вознесшийся от вас на небо, придет таким же образом, как вы видели Его восходящим на небо».
Вознесение Иешуа в небеса, таким образом, явилось обещанием Его будущего возвращения. Хотя Иешуа отказался открыть точное время Своего прихода и установления Царства, будущее было определенным. Он вернется точно так, как описывал пророк Даниил пришествие Сына Человеческого: «с облаками небесными» (Дан. 7:13-14). «Как Сын Человеческий, Иешуа дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему. Владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится!»
Ноам Хендрен
Комментарии:
Рекомендую
Апрель 7th, 2010 | Posted in Архив | Подробнее »
